Признание Горам

                                                                                                                              Отставить разговоры!

Вперед и вверх, а там…

                                                                                                         Ведь это наши горы –

                                                                                                               Они помогут нам!

                                                                                                           (В.Высоцкий)

Начало

Ну что ж, нормально идем, даже никто не отстает почти.  Лица вот только у них странные. Вообще-то  молодцы, для первого раза быстро идут, хотя видно, что тяжело.  Улыбки вымученные, и то, в ответ на твой прямой взгляд; и на вопрос: «Ну, как?» нарочито уверенный тон ответа: «Все нормально!». Только у Лёли всё, что  написано на лице, если её спросить: «Ну, как?» сразу прозвучит вслух и не останется никакой недосказанности: «Что как? Никак! Хреново. Куда вы так летите?» - «Мы не летим, мы очень медленно идем» - «Ага, конечно… Рюкзак такой тяжелый… и давит как-то. А что мы так долго идем? Когда привал?»

Привал. Лёля сбросила рюкзак и легла на него: «Красота-то какая!... Даже не верится, что я снова здесь…». Все разуваются. Мы давно, хотя нет, не так давно поняли, что на привалах лучше дать ногам подышать хоть пять минут, остыть, просушить обувь – тогда меньше вероятность того, что ноги будут стерты в первый же день. Паша (руководитель) раздает чернослив и курагу, всем примерно по пять штучек. Лёля: «А чего мне меньше всех? Можно еще?» - «Нет» - убийственный взгляд Лёли переносится на подающие надежды  мозоли на ногах, и она временно забывает о черносливе. Ну и потом – тут мужчины, фиг с ним,  с черносливом, и с начальником (Пашей, который «постоянно ко мне придирается»). Зато Пашка Киевский (назовем его так, по месту жительства) не так всё серьёзно воспринимает,  смешит её и заигрывает, а это куда интереснее…

Оле очень тяжело, но она всеми силами, в отличие от Лёли, старается не показать виду насколько тяжело. И рюкзак, и темп, и вообще всё – непривычно. Но первое время, по Ак-Кему, она старается не отставать.

Ак-Кем. Когда к нему выходишь, как будто встретился с кем-то любимым, давно знакомым, по кому очень соскучился. Именно так – с кем-то, а не с чем-то. Здесь всё -  живое, и оно начинает общаться с тобой еще при подъезде к Тюнгуру. О чем это я? Не знаю, некоторые называют это Духом Алтая. Здесь никакой мистики, просто как иначе назвать эту невидимую связь, сверхкрепкую ниточку, которая тянет тебя сюда, не отпускает, привязывает навсегда?

Но  так думают не все, а только несколько человек, а точнее четверо: Паша-начальник, Маша, Аня и Вита. Начальником  мы его в шутку называем, а вообще он звучит гордо – руководитель группы. Остальным пока не до философии. Остальные привыкают к мысли, что это - на месяц, что это только начало, что «меня же предупреждали и пугали, как будет тяжело, я знал, куда шел…». Ну, я думаю, примерно так. Только круче. А ведь, действительно, все – городские жители, привыкшие к комфортной работе и к комфортному отдыху, к квартире, к машине и – это самый больной, острый, мучительный момент – к вкусной и мясной еде. «Блин, знал(а) бы, купил(а) бы побольше колбаски! Могли бы, конечно, предупредить…». Наверняка эта мысль посетила не одну голову не один раз. Предупреждаем: кто любит колбасу, берите её побольше (чтоб хватило и тем, кто самонадеянно решил, что сможет обойтись без нее) и несите. В тот раз только Пашка-немец (так мы его про себя называем, потому как у нас очень много Паш) не поверил в свои вегетарианские способности и скромно прихватил две скромные колбаски. Люди-невегетарианцы на колбаски не смотрели, демонстрировали, что им не хочется и даже отказывались по началу (некоторые, т.е. только Оля) и тогда Пашка понял, что его колбаса стала достоянием группы. А нарезала колбасу в основном Маша, вегетарианка, поэтому, оставаясь к колбасе равнодушной, могла поделить честно и экономно, растянуть на 10 дней или даже на 14.

Хотя,  на мой взгляд, у нас еды – предостаточно. И меню Паша составляет так, чтобы еда была полноценной и не однообразной, чтобы включены были все вкусовые ощущения и питательные вещества. Это при том, что мы – в походе и, естественно, ларёк или холодильник за собой не повезёшь. Конечно, если ты путешествуешь на джипах, или хотя бы на лошадях, то можно и огурчики маринованные в стеклянных баночках с собой захватить, и мясо для шашлыка. Но если пеший поход, то съешь столько, сколько сможешь принести на собственной спине. А если едой забит весь рюкзак, то далеко ты просто не уйдешь. Лучше и не начинать, а оставаться дома. И вообще, зачем вы в горы собрались, покушать или испытать себя, «испытать, что почём»?

И со всеми об этом говорили… Но только физические потребности и, из-за этого, психологические нагрузки делают в этот момент все высокопарные истины такими далекими, ненастоящими, потому что в голове стучит: «Жрать хочу». И человек очень легко может потерять лицо. И часто теряет. А потом с трудом находит. Уже дома, и даже раньше, в Тюнгуре, после магазина и кафе, становится стыдно, но это такое чувство, которое не хочется признавать даже самому себе, и человек его гонит подальше, загоняет глубоко-глубоко. Это защитная реакция: слабость хочется скрыть. А лучшая защита, как известно, нападение. А напасть надо на кого?  На виновника, на того, кто  все это устроил, оголил тебя в не очень привлекательных местах, и ты его, руководителя, кусаешь: обидой, недовольством, сомнением, недоверием, подозреваешь во всех смертных грехах и т.п. (такой вот «силой»  пытаешься оправдать свои слабости).

 Но это уже в конце, а вначале все «притираются»: друг к другу, к рюкзакам, которые к концу дня становятся словно свинцом набитые, а некоторым, особо чувствительным, стирают спины (на самом деле тем, у кого рюкзак потяжелее), к ограничениям, к новым условиям, к аккемской грязи как минимум по щиколотку, к собственным очень противоречивым ощущениям. Хотя темп у нас не быстрый  по сравнению с другими группами, идем ровно, в среднем ритме, для мужчин этот ритм даже медленный. Рано не встаем, допоздна не идем, максимум в 17.00 разбиваем лагерь. Потому что хочется, чтобы люди, особенно те, кто впервые на Алтае, успели оглядеться по сторонам, оценить необыкновенную красоту этих мест, уникальность момента и даже получить удовольствие (как ни смешно это звучит) от физической нагрузки: потому что вкус жизни, ценность маленьких радостей, настоящий отдых  ощущается после того, как ты хорошо поработал и устал. Но эти ощущения из моего опыта. А что интересно в головах у остальных? Думаю, что-то другое…

Кстати, на Алтае всё воспринимается со словом «очень». Для тех, кто никогда здесь раньше не был и впервые утопил ботинки в аккемской грязи – «очень грязно», рюкзак (даже легкий) – «очень тяжелый», тайга – «очень мрачная», морены и курумы – «очень страшно», трещинки в леднике – «очень опасно», еда (сколько ни возьми) – «очень мало»,  вечерний небольшой дождь – «очень дождь, т.е. ливень»,  ни больше и ни меньше.  Если вы собрались  на Алтай, а до этого свой отдых проводили в Крыму, Турции, Греции, Болгарии, Таиланде, Египте…, то всё так и есть, будьте готовы.

Я этот нюанс постоянно упускаю из виду, забываю, что для тех, кто рядом со мной (за исключением уже вышеупомянутой четверки), слово «очень» сочетается именно с «грязно, трудно, холодно и голодно».

Для меня, конечно,  «грязно, трудно и холодно» тоже существует, но без «очень». И, все-таки, существует это как, например,  проходящий мимо поезд: он не оставляет следа, он проходит и всё, он меня особенно не волнует, да, в данный момент раздражает слегка, потому что ждешь не его, но он ушел и всё, я его не помню. А «очень» для меня – «очень красиво», «очень радостно», «очень всё вкусно», «очень родное», «очень естественно», «очень не хочется возвращаться»… Вот такое противоречие восприятий, в этом весь Алтай, как хочешь, так и понимай. А вернее: что хочешь, то и выбирай для себя. Как у Митяева: «Каждый выбирает для себя женщину, религию, дорогу…».  Мой выбор сделан 15 лет назад. Поэтому мне легко.  А люди, конечно, ищут, пробуют, выбирают… Поэтому им тяжелее, чем мне.

Как я провёл этим летом

Пришли в кинотеатр посмотреть новый фильм «Как я провел этим летом». На рекламном плакате под названием картины написано: «Не ври, не бойся, не беги». Так режиссер или сценарист перефразировал известное выражение, пытаясь передать смысл сюжета. Фильм удостоен разных премий на кинофестивалях, вот и стало интересно его увидеть. В зале людей немного, человек 20. Через 10 минут после начала из зала выходит группа молодых двадцатилетних парней, слышны их слова: «Блин, перепутали, я думал это другое, а этот фильм я видел, муть страшная, такая тоска будет до самого конца…». Еще в течение получаса уходят люди,  и в зале остается 4-5 человек. В фильме никакой внешней динамики, очень мало диалогов, ни стрельбы, ни трупов, ни женщин, ни любви, ничего, что интересно широким массам зрителей. Кино не для всех. Фильм заканчивается, мы не спеша встаем, выходим с немногими оставшимися  до конца картины. Все переваривают. Все, кто остались до конца, под впечатлением, это видно по лицам. Классный фильм, сильный, доходит не сразу, потом о нем думаешь, и он тебе открывается. «Не ври, не бойся, не беги».

Наше, горное,  «как я провел этим летом» - тоже не для всех.  Большинство людей считают это, в лучшем случае странностью, покрутят у виска, мол, «идиоты», а в худшем запишут тебя в «секту»,  домыслят о тебе самые невообразимые вещи. В таких случаях, правда, я всегда  считаю, что люди судят по себе, на основании своего опыта, что сами пережили, что имеют за душой, то и приписывают всем остальным. Бедные…

Маленькая серая птичка

Еще немного о кино. В фильме «Я остаюсь» проводник по коме (Фёдор Бондарчук) говорит такую фразу: «Вот в любой группе найдется такой человек-вонючка, который все мозги за…». Ну, это я очень приблизительно к тексту цитирую. Зато верно к ситуации. Действительно, всегда найдется.

Кажется, наши «немцы» (Паша и его сослуживец Антон), или киевляне (всего их с нами было трое и, кстати, все почему-то с вымышленными именами, мы их вывели на чистую воду, а они обиделись, так весь поход мы их и называли – кто во что горазд), так вот кто-то из них рассказал анекдот-сказку. Я его здесь вспомню (извините, ребята, если не так дословно, как  вы рассказывали).

Итак: «Увидели как-то большие белые птицы маленькую серую птичку, которая сидела и плакала. Они спросили её, отчего она плачет. Птичка ответила: «Ага, конечно…Я маленькая серая птичка, никто меня не любит, никто со мной не дружит, никому я не нужна. Вы вон на юг улетаете… Возьмите меня с собой!»

«Не плачь, птичка, мы не бросим тебя», - ответили большие белые птицы. Одна из них посадила себе птичку на спину, и они полетели. Через какое-то время большая птица спрашивает: «Хорошо ли тебе там, птичка?»

«Ага, конечно…, - отвечает она. -  Вы вон, какие большие, вон какие у вас перья, вам не холодно, а я замерзла, никому меня не жалко…» Большая птица укрыла серую птичку перьями. Через какое-то время опять спрашивает, хорошо ли маленькой птичке. «Ага, конечно… вы большие, не устаёте, долго летите, а я устала, хочу спать, никому до меня даже дела нет, никто меня не любит…». 

Устроились тогда птицы на отдых, маленькой птичке устроили уютное место. А потом дальше полетели. Спустя какое-то время приземлились птицы на водопой. Смотрят,  маленькая птичка опять плачет. «Что с тобой опять, птичка?», - спрашивают большие белые птицы.

«Ага, конечно…Никому меня не жалко, никто обо мне не думает, у вас вон какие клювы большие, вон сколько вы много воды можете попить…».

«Слушай, а не пошла бы ты…, маленькая серая птичка!», - не выдержали большие белые птицы.

«Ага, конечно, вот я и говорила: никто меня не любит…»

Кто же он, такой вот человек, который «все мозги за…», как эта маленькая серая птичка? Не важно, как его зовут, но он есть. Его негласный девиз: «Тигру в клетку не докладывают мяса!». И это его мучает. Это видно по подозрительному взгляду, который пристально шарит по всем, пытаясь «поймать» тебя за слабое место и воскликнуть: «Ага, конечно!...». Он все время в ожидании подвоха, и, если подвоха так и не случится, он его назначит, что-нибудь обязательно станет подвохом, одно твое неловкое движение, или выражение…

В горах маску долго не удержишь, там она быстро слетает, потому что физически и психологически человек постоянно напряжен, а тут еще маска, ты вроде к ней привык, и она легко держится на тебе в городе, а здесь она то и дело сползает, ты ее опять натягиваешь, но в какой-то момент она все-таки слетает… Но неприкрытому как-то не уютно и, если внутри больше нечем прикрыться, человек начинает злиться, срываться, искать виноватых, оправдываться и тихо (или громко) тебя… недолюбливать, за то, что ты все это видишь.

Первыми такую маленькую серую птичку чувствуют обычно женщины. Интуиция. Помните фразу Алисы Фрейндлих в «Служебном романе» (опять про кино): «Просто я Вам не верю, ну… не верю и всё». Хотя Паша (руководитель)  тоже догадывается, где, а точнее, в ком застряла «маленькая серая птичка». Но до последнего старается оправдать, объяснить человека, ведь «в первый раз всё простительно, человеку тяжело, он никогда в таких условиях не был». Нужно дать шанс. Только вот если не время ещё для твоих собственных больших белых крыльев, то на чужих ты, серая птичка, далеко не улетишь. И рано или поздно по серости своей, из зависти, из немощи плюнешь в больших птиц, и это придаст тебе ощущение, что ты «их сделал». Это обманчивое чувство…

У всех всё бывает когда-то впервые. И ведут себя не все одинаково. Поэтому личность человека решает все: 

                                 «Разберись, кто ты  - трус

                                                    Иль избранник судьбы,

                                   И попробуй на вкус

                                                     Настоящей борьбы…»

Вот так. А вы зачем идёте в горы? Отдыхать с комфортом? Наивные…

Аня

«Ага, конечно… А почему не про меня?» Так могут подумать другие участники группы. На самом деле, каждый достоин того, чтобы посвятить ему отдельную главу.  Каждый – отдельная история, уникальная и очень интересная. Но начну с Ани.

Мы встали на стоянку на любимой нашей полянке справа от часовни Архангела Михаила у Ак-Кемского ледника. Начался дождь. Несмотря на то, что в этот день мы прошли немного, все были вымотаны, чувствовали себя неважно. Быстро помылись-переоделись, поставили палатки и залезли в них. Все, кроме Ани. Она готовит еду, потом разносит её по палаткам. Затем  кипятит воду на чай. Ну, к чаю все выползают… Потом они с Машей моют посуду.

Томские стоянки. Подход к ним – это первый по-настоящему трудный день. Если по Ак-кему мы в среднем делаем по 3-5 переходов в день (по 50-60 минут каждый), то ледник мы штурмуем часов 7-8, набираем высоту. Особенно трудно в прошлый раз он дался Оле - там, где много камней. Здесь, конечно, стоит отметить, что у неё была повреждена правая рука, и на сложных участках она не могла на неё опереться. Но, мне кажется, ещё какой-то внутренний страх на этих камнях её достаточно сильно сковывал. Хотя, на самом деле, риск на этом участке минимальный. Но внутреннее напряжение, переживание от осознания того, что травма руки окончательно лишила попытки подняться на Гору, непривычность к таким нагрузкам, переходам и условиям, усталость, боль в руке – всё это её очень вымотало. Лёля тоже шла с трудом. Ребята им помогали. Но девчонки – молодцы, ни разу не пожаловались, трудности преодолевали очень мужественно.

Группа на маршруте всегда растягивается (в пределах видимости), особенно к концу дня и на сложных участках. Но Паша всегда назначает того, кто идёт последним. Это кто-то сильный и, главное, терпеливый, который будет помогать отстающим. Потому что сложнее всего идти первым и последним. Когда с нами бывает Андрей, «ленивый москвич», который знает миллион песен, душа компании,   которого мы очень любим, то последним идет он. Когда он с нами не бывает, последней идет Аня.

В этот раз тактику немного изменили, и на леднике Паша попросил киевлян помогать девочкам. Наверное, где-то с этого момента надёжным тылом и верным спутником Оли стал и Пашка-немец. А Паша-начальник, Аня и Маша шли быстрее. Прежде всего, потому, чтобы пораньше устроить стоянку, поставить палатки до дождя и начать готовить еду и чай, пока подойдут все остальные.

Второй очень сложный и утомительный день – подъем через Делоне на Берельское седло. Аня идет последней, снимает ледобуры, веревку. Все на автопилоте.

На Берельское седло мы пришли поздновато, солнце садилось и становилось холодно. Плюс озноб от усталости и голода. Паша молча расчищает место для палатки, киевляне следуют его примеру, все забиваются внутрь. Аня тоже устала, и тоже продрогла. Но она топит снег на горелке, завариваем пюрешки и чай. Завтра восхождение…

Слава Богу, Белуха пустила. Аня, Маша и Пашка-немец возвращаются в лагерь первыми. Паша ждет  киевлян (они в полуобмороке), спускает их. По возвращении все пластом лежат в палатках. Аня и Маша непрерывно топят снег, процесс долгий, но все хотят есть, а самое главное – пить, пить, пить. В палатку они еще не заходили.

Мужчины «умерли», а женщины словно и не проделали такой же путь, как и все. Надо отдать должное, Пашка-немец, хоть и с трудом владел собой, но, видимо из благородства своей натуры, стоял рядом. Ничего не делал, просто стоял столбиком, пока его не прогнали в палатку. Не бросил девчонок одних на морозе. Как в известном мультике: «Не упал…».

Аня всегда там, где трудно, когда остальные уже «закончились», там, где самая «чёрная» работа.  Ей не надо ничего объяснять,   она всё сделает сама. И никто об этом её не просит, это - само собой разумеется. Мы понимаем друг друга с полуслова,  без лишних объяснений. Зачастую, большинство членов группы (опять-таки за исключением самых близких) её труда особо не замечают, не ценят, воспринимают то, что всё делается само собой, без их особого участия – чем-то естественным и обычным: «ведь мы столько заплатили…», - думают некоторые и не считают нужным чем-то помочь ей.  Аня -  «аптечка», «носовой платочек» и «жилетка» одновременно, куда плачутся, она – «кухня», у нее рюкзак тяжелее, чем у некоторых мужчин…

Она – женщина. Кстати, очень красивая. Лучшая.

Там, где трудно, когда остальные уже «закончились», всегда есть ещё один человек – руководитель группы.

Руководитель группы

Вообще-то, я называю его по-другому, но вы будете смеяться… В ходе всего повествования я упоминаю о нем только вскользь, но его присутствие заметно в течение всего рассказа. Так и в походе: он идет первым (попробуйте, это очень тяжело), а вспоминают и говорят о нем  меньше всего. В центре внимания совсем другие люди, вовсе не руководитель, и не Аня, на которой, собственно, держится всё устройство группы. И это нормально. И это правильно. Сердце своё мы тоже не видим, но оно есть, оно задаёт ритм, оно движет нас вперед, без него вся наша оболочка рухнет. А на виду у всех не оно, а например, лицо, которое мы всячески украшаем, которым привлекаем. И до поры до времени не понятно - что есть что, т.е. кто есть кто.

Город детства

Они построили его пять лет назад на Ак-кеме, и с тех пор город растет. Все, кто туда приходят, достраивают его. Город детства – потому, что его построили дети, в своем детстве, из аккемских замечательных камней.  Нельзя о детях не вспомнить, ведь они начинают свою походную жизнь с пяти лет. Первыми были Пашины мальчишки.  Потом Женя и Кирилл, здесь и завязалась их крепкая дружба,  Вита с сестрой, Лёлин старший сын Павлуха, Андрюхины Алёнка и Санёк. Дети самые выносливые, неутомимые существа. Они долго не унывают, непрерывно говорят, никому не дают покоя и вносят в группу неповторимый колорит. Теперь они уже большие…

Детям вечно досаден

    Их возраст и быт –

И дрались мы до ссадин,

   До смертных обид.

Но одежды латали

     Нам матери в срок,

Мы же книги глотали,

    Пьянея от строк…

Это как раз о наших походных детях!

Бурундук-дук-дук-дук-дук и тыкакачка

Это не бред сумасшедшего. Этими словами что-то заводится. Я просто продолжаю писать о детях. У них не только свой город, в их мире еще и свой язык, пожалуй, местами побогаче «великого и могучего». Так, например, словом «тыкакачка» маленькие Пашины пацаны-близнецы заводили мотоциклы, мопеды, велосипеды и все остальное, вероятно. А, по мнению Жени и Кирилла,  «бурундук-дук-дук-дук» - это слово-заводила для бурундуков и прочего животного (и не только) мира. Ну а сами дети имеют неисчерпаемый запас возможностей, чтобы «заводить» взрослых.

 Вот идет взрослый, серьёзный человек, с тяжелым рюкзаком, идет давно, куда идет – не помнит, видит перед собой смутно, соображает туго, а под ним идёт ребёнок лет пяти, если повезет, то постарше. Ребенок идет именно под взрослым человеком, потому что рядом или где-то в сторонке ребенок идти не может. Взрослый человек то и дело спотыкается о ребенка. Вы думаете: «Бедный ребенок!»?  Но взрослый человек так не думает. Он  «даёт пинка» ребенку, потом еще «даёт пинка», и ещё,  и так даёт до самой стоянки. Нет, сначала до привала. До привала ребенок непрерывно спрашивает: «А когда привал?», «А куда мы идем?», «А когда дойдем?», «А куда потом пойдём?», «А зачем туда идем?», «А там что?»,  «А почему?» и вопрос, который «заводил» больше всех Пашу-руководителя: «А что будут выдавать?», и не успеет он им что-нибудь выдать, как тут же следует вопрос: «А что ещё будут выдавать?». Это звучит оскорбительно, ну как бы: «И это всё??!!». Начальник чувствует себя ущербным, потому что не имеет морального права отдать детям все сушки, и «заводится». Правда, внутри, внешне почти не заметно.

На привале взрослый человек, сильно вымотанный пинками, рюкзаком и непосредственно ребёнком, падает. Порой даже до воды он сразу не доползает и наиболее сострадательные участники похода смачивают ему пересохшие губы, дают напиться. А только что нывший ребенок, стоит ему лишь скинуть рюкзачок,  на месте не сидит ни секунды, начинает исследовать окрестности, носится как угорелый, чем-нибудь в кого-нибудь кидается. «Сядь, посиди, отдохни, ты же устал», - говорит взрослый человек (как вы понимаете, родитель ребенка). Но ребенок его не слышит и получается, что говорит это он, совершенно справедливо и по адресу -  самому себе.

Для пятилетних детей, впрочем,  как и для более старших, одно время самым ценным в походе был использованный газовый баллон. За него даже можно  было отдать свою очередь на вылизывание банки из-под сгущенки, а это священный детский ритуал, и за очередью очень строго следили. А если какой-нибудь взрослый проныра посягал просунуть свой палец в уже пустую, но хорошо вымазанную сгущенкой банку, или зачерпывал ложкой слишком много сгущенки со стенки, которая ему не принадлежит, он сразу переходил в разряд… в плохой разряд, одним словом. Так вот, пустой газовый баллон Паша прикручивал скотчем к толстой палке и получался «Калаш». Все дети (мужского пола) были военизированы таким образом по дороге к озеру Ак-Кем, поэтому главные военные действия развязались именно там. Там же был сделан танк (из камней и палки). Оставалось найти врагов. Фашистов. Кто будет фашистами? Бедных девочек посадили в танк, назначили фашистками и забросали гранатами.

Женя, несмотря на все тяготы и лишения, как его ни уговаривали, соблазну не поддался, «калаш» не бросил и донес его домой. Дома эта походная реликвия хранилась и использовалась в играх ещё ни один год. Это было 10 лет назад.

Но с годами военные игры не закончились. Просто в них, наравне с детьми, уже участвовали и взрослые.  Началось все, кажется, с Алёнки. Могу и ошибиться, конечно. Но есть фотография, где она стоит со счастливым лицом и демонстрирует на ладони пули. А потом череда фотографий взрослых, имеющих ещё более счастливые лица – все воюют! В руках, в губах и в зубах  у всех  толстый стебель какого-то растения и пули – ягоды зеленой смородины.  Где еще столько поплюёшься такими замечательными пулями из таких замечательных трубочек! Оторвались все по полной! Особенно мужчины.

Сейчас вот тоже предстоит такой поход. Дети уже повзрослели, взрослые – постарели (шучу), в какие игры играть будем?....

Ох, уж этот переход!

«Это было у моря, где воздушная пена…». Вспомнились строчки из поэзии серебряного века, совершенно не в тему.  Потому что было это в горах, а вместо воздушной пены – грязючка. Аккемская и кучерлинская грязь вызывает бурую эмоций не только у новичков, но и у бывалых походников. Она жирнее сливочного масла, чернее угля, ты в ней увязаешь,  «как пчела в сиропе» и то и дело падаешь в неё лицом. Поэтому она – не грязь, а, любовно, - грязючка. За поход ты с ней уже сроднился. Так вот в тот поход  мы возвращались всё по тому же Ак-Кему, а в тот день должны были дойти, кажется, до «трёх берёз» (стоянка такая). Шёл дождь, мы шли медленно, потому что дождь месил нас с грязью по колено. Паша и ещё часть группы ушли далеко вперёд, а женщины и малые дети отстали, так как часто  останавливались, отдыхали и вообще просто шли медленно. Получилось так, что «три берёзы» оказались дальше, чем мы все рассчитывали, Паша стремился к ней дойти из своих соображений руководителя, а «слабое звено» шло как могло.  Ужасная погода в этот день завершила общий набор «удачных» обстоятельств.  Грязь была такая, что у одной из участниц нога в ней застряла почти вплоть до ампутации. Это чёрный юмор, но она не без помощи товарищей еле вытащила ногу, но без ботинка. Его не сразу смог извлечь даже мужчина. Дети в этой грязи просто тонули, постоянно падали и горько рыдали. «Тебе больно? Ударился?» - «Нееееет, аааа…» «А что же ты так плачешь?!» «Я испачкался-а-а-а…Обидн-а-а-а-а-а….» - весь в грязи и испачканные пальцы так смешно  брезгливо растопыривает, чтоб не слиплись.

Поэтому вперед они продвигались со скоростью черепахи. Уже начало темнеть, мужчин и большей части группы не видать, но дорога одна, и они идут: Аня, её мама Ирина Францевна (наша походная бабушка Ира), Кирилл и Маша с Женькой. Позади целый день, часов 9-10 очень трудного пути по этой грязи под дождем. Дети уже даже  перестали ныть, все почти смирились со своей горькой участью, а точнее уже просто не было сил. Кирилл засыпал на ходу. Уже совсем темно. Вдруг впереди показались фонарики. Это к ним навстречу вышли  Макс (муж Ани) и Виталий. «Долго ещё?» «Мы до вас за 20 минут дошли, но вам, наверное, ещё час».  За две минуты разговора Кирилл, прислонившись к Ане, уснул. Нести на руках его невозможно. Аня решает заночевать прямо здесь, будит Кирилла, спрашивает, сможет ли он идти дальше или «ложимся спать тут, под ёлкой». Кирилл из последних сил радостно кивает: «Спать! Здесь!». Аня расстилает чуть в стороне от тропы, прямо на склоне под деревом полиэтилен, потом спальники, ложатся вдвоём с Кирюхой, сверху накрываются вторым полиэтиленом. Вот это ночлег! Маша предлагает  то же Жене,  не сомневаясь, что он согласен. «Нет! Я пойду в лагерь, к Паше».

 «Ты что? Уже ничего не видно, мы не дойдём, это ещё далеко!» «Ну и что. Я пойду в лагерь». И пошёл. Последняя надежда принять,  наконец,  горизонтальное положение рухнула. Маша, Ирина Францевна и Женька пошли дальше. Действительно, где-то через час Макс и Виталий привели их в лагерь. Как смогли, смыли засохшую грязь, переоделись в сухое.  Женя залез в палатку и с ним приключился припадок радости: «Моя палаточка, моя любименькая, какая хорошенькая, тёпленькая, моя любименькая…». Он прыгал и ползал по этой палаточке,  как щенок, не в силах сдержать свою радость. Маша принесла ему кастрюлю с остывшей гречкой. Женя: «Моя кашка! Какая вкусненькая! Моя любименькая…» Съел три мужских порции, спросил: «Как же там Кирилл, Аня, а вдруг…» и уснул мгновенным глубоким сном.

С утра Макс с ещё одним Пашей (обозначим его гродненским – традиционно по месту жительства) сходили за Аней и Кирюхой.

Кому-то это может показаться насилием и издевательством над личностью, особенно над детской. Конечно, этот переход таким не был запланирован.

Каждый поход даёт в подарок нестандартную, экстремальную ситуацию. Именно в подарок, потому как только в таких условиях раскрывается бутон человеческих неисчерпаемых возможностей.  

Достойнее  всего себя ведут женщины и дети, они не ломаются. И Аня с Кирюхой  не побоялись остаться ночевать в тайге под открытым небом, и Женя проявил невероятное упорство и силу характера для такого маленького возраста. Вот вам и дети. 

Почему же не стали раньше на стоянку все? А негде было. На такую большую группу не было свободных мест, в непогоду все стоянки были заняты, а оставшиеся «пятачки» ползли от грязи и воды. Большая часть группы дошла до первого наиболее  пригодного для стоянки места, мужчины пошли встречать отставших.

В этой нештатной ситуации все повели себя по-разному, каждый проявил и увидел что-то своё и, наверное, каждый описал бы здесь её по-своему. Руководителю досталось больше всех…

Но лично я сейчас вспоминаю об этом переходе без сожаления и  с гордостью. За Женю. Именно тогда пришло первое понимание, какой в нём есть внутренний стержень, характер. В обычных городских условиях не всегда есть  возможность увидеть это, или проявить. Так что – спасибо…

Изюм и «дураки»

Как мы уже выяснили немного раньше, в каждой группе «обязательно найдётся такая вонючка…». Но кроме данного неприятного обстоятельства, в каждой группе обязательно найдется ещё и своя изюминка. По крайней мере, в нашей она есть. Только это не изюминка, а целый изюм. Это Лёля. А «дураки» - это все остальные.

Жаль, что на письме невозможно передать интонацию, с которой она произносит это слово, ну что-то вроде: «дурачки, дурашки», только не пошло, а ласково, игриво. Поэтому, конечно, я лукавлю – «дураками» удостаиваются называться в группе не все поголовно, а мужчины.

Почему Лёля изюм, а не изюминка? Нет, она достаточно стройная девушка, но иногда её бывает так много, что группа не в состоянии вместить её всю, и она выливается за пределы, нарушает границы, буквально «выходит из себя», и из группы тоже. Её «несёт», как снежный ком со склона и остановить её не просто сложно, но опасно. Роль остановки, чаще всего, выполняет Маша. Они с Лёлей родные сёстры, Женька – их младший брат. Лёля не очень любит, когда её останавливают, «понукают, указывают, не считают за человека», поэтому  подобные действия со стороны Маши она воспринимает как непонимание, и даже оскорбление и обижается вслух, очень громко, т.е. всем слышно, кто такая есть Маша на самом деле, по мнению Лёли. Для Лёли нет различий, кто ты: родная сестра, руководитель группы, снежный человек, или просто прохожий – «наказаны» будут все. «Наказанием» она называет некое действие, которое грозится привести в исполнение, если что-то не так происходит, как ей хотелось бы. Впрочем, особого повода ей и не нужно, был бы человек, а уж она что-нибудь придумает… Потому что Лёля -  человек творческий, художник-самоучка, ценитель прекрасного. А Алтай – это место, где всё является прекрасным, источником вдохновения,  новых ощущений и эмоций. Поэтому, как любой творческий человек, Лёля всё воспринимает непосредственно, восторженно и искренне: «чудовищная, нереальная грязь, просто кошмар, я в шоке» и точно также о пейзаже, который открывается впереди: «чудовищная, нереальная красота, просто кошмар, я в шоке». Лёля наполняет жизнь в группе противоречивыми эмоциями, а лица «дураков» при взгляде на неё начинают соответствовать по своему выражению этому эпитету: мужчины впадают в умиление, шутят, говорят ерунду, норовят сделать массаж уставшим под рюкзаком Лёлиным плечам. В общем-то, больше Лёле особенно и не от чего уставать:

Маша: «Лёль, сполосни, пожалуйста, кастрюлю»

Лёля: «Антон, сходи, помой кастрюлю»

«Лёля, набери, пожалуйста, водички»

Лёля: «Паша, сходи за водой, а?»

Однажды, когда её старшему сыну Павлухе (мы его называем Пахан) исполнилось пять лет, как и положено нормальным детям, он попал на Алтай вместе с Лёлей. Как и положено пятилетнему ребёнку в горах, Пахан никуда не торопился, шёл исключительно неохотно, пожёвывая сухой «Роллтон», который не переводился у него в кармане и являлся предметом небольшой зависти у других детей. Чем больше Пахан не торопился, тем больше тумаков, подзатыльников и кратких воспитательных наставлений он получал от Лёли. Но он не оставался в долгу, и со стороны казалось, что у них происходит непрерывная борьба за место на тропе под Алтайским солнцем. В связи с этим они шли самыми последними, Лёля изнемогала от рюкзака, долгого пути  и «общения» с Паханом. Однажды Паша (руководитель) сжалился над ними обоими и забрал Пахана во главу отряда. Настроение у Павлухи изменилось, скорость и силы прибавились, и этот отрезок  пути он проделал очень лихо, почувствовав себя человеком.

Лёля тоже ненадолго пришла в себя... На обратном пути  последний день перед Тюнгуром дорога пролегала через поля, а в жаркие дни идти по этим полям очень трудно. Вот тут Лёлю силы почти окончательно покинули, но не покинуло Провидение, которое и послало Лёле с Паханом алтайцев на мотоцикле с коляской. Алтайцы с коляской и мотоциклом тоже над ними сжалились, усадили их в коляску и очень быстро нас обогнали. Вероятно, для Лёли это был один из самых приятных моментов в этом походе. Потому что именно этот поход был особо выдающимся для нас всех, не только для Лёли, впервые тогда попавшей на Алтай. Жаркими в этот поход были только последние дни, когда мы шли по полям. Всё остальное время выдалось как никогда холодным, на Ак-Кеме нас на несколько дней завалило снегом в прямом смысле этого слова: в июле в долине Ак-Кем выпал толстый слой снега и парализовал всё движение на этом маршруте. Все планы нарушились, от холода и долгого сидения на месте мы съели большую часть нашей провизии, Макс непрерывно пытался развести костёр из мокрых дров и очень им дорожил, когда это удавалось. Мы же все жались к этому костру, а потом в палатках жались друг к другу. Именно в этот поход мы все очень похудели и, прибыв в цивилизацию, пугали прохожих своим видом: «Откуда вы такие?», - сочувственно спрашивали они. - «С гор спустились», - многозначительно отвечали мы. - «Ааа…», - понимающе тянули прохожие.

Лёля надолго не обижается и не расстраивается, плохое забывает быстро, а по сути своей очень добрый, открытый и ранимый человек. За это мы её и любим. И даже стараемся беречь (правда, она сама себя не бережёт).

В горах у неё всегда хорошее настроение, а в группе у неё есть свои «любимчики». Т.е любимчик, о котором в следующей главе:

О Максе и Тяни-Толкае

Образ Тяни-Толкая из сказки «Айболит» очень подходит к той ситуации, когда наша группа состояла из 19 человек, из которых двое мужчин, а остальные – женщины и дети. Вообще у них, у этих мужчин, не жизнь, а малина. Точнее «в малине». На работе они в «малине», в походе они – в «малине». В походе один тянет эту «малину», а другой толкает. Тяни-Толкай.

На самом деле толкать для Макса – тяжёлое испытание, а именно он в этом тандеме толкал, пока Паша, соответственно, тянул.  Потому что Макс очень быстрый, сильный и выносливый. На его один шаг приходится три женских и пять детских шагов, поэтому за ним им пришлось бы бежать бегом. Поэтому, когда ему приходится толкать группу, ощущение, что он стоит на месте или еле движется, не отпускает Макса и очень мучает.

В те времена, когда с мужчинами в группе была напряжёнка, и руководитель группы напряжённо тянул группу вперёд, к победе над собой, в смысле каждого – к победе над собой самим, Максу приходилось не только толкать и «давать пинка» хвосту группы, но и делать всё остальное. А именно, как в детской сказке «про сороку», которую рассказывали на пальчиках: он воду носил, дрова рубил, костёр разводил, что-нибудь чинил, очень тяжёлый рюкзак носил, и даже детей в бане мыл. Поэтому Маша и Аня старались всё время каши ему положить побольше.

Так вот, Макс как раз и является Лёлиным «любимчиком». Впрочем, не только Лёлиным. Женщины до него падкие, а он стойко и мужественно сдерживает их натиск. А всему виной, опять-таки, женская интуиция. Женщины сразу чувствуют, что за внешне суровым, резким, порой грубоватым и прямолинейным образом Макса скрывается очень добрый, мягкий и благородный… Максик. Именно так они между собой его и называют. Стоит заметить, что скрывался Максик не долго, вскрыт был в первом же совместном походе и с тех пор больше скрыться не смог.

У Лёли к нему особое отношение. При виде друг друга они расплываются в улыбке, а отзываются примерно следующим образом: «О, Лёля, ну, это же Лёля…», - говорит Макс, когда кто-то о ней упоминает. «Нууу, это же Максик, он самый лучший», - говорит в свою очередь Лёля, стоит кому-то вспомнить о Максе.

А я присоединяюсь и к одному, и к другому.

«Говорит местная радиостанция…»

Это был очередной классный поход, когда Паша, Аня, Маша и Вита вчетвером  отправились к южной стороне Белухи, имея за душой дерзкое намерение попробовать подняться на неё с юга. Что там подняться, они даже не дошли до неё! Только Маша и Аня сбегали налегке поближе (но, всё же, издалека) взглянуть на гордую Вершину. Этот маршрут Паша и Маша уже  проходили однажды, вместе с  Андрюхой. Это было давно и в тот раз им удалось даже подняться до так называемого «голубого  балкона» на склоне Белухи. Здешние места настолько сказочные, дикие, ни на что не похожие, что с тех пор у каждого из них в душе жила мечта пройти ещё раз этим маршрутом.

Тропы почти не видно, всё настолько заросло цветами и травами выше человеческого роста, что становится понятно: здесь давно никто не ходит. И не случайно -  мир изменился, а тут приграничная зона. За восемь дней пути им не встретилось ни одно живое существо (не считая бурого алтайского медведя, который чуть было не наступил им на ногу). Путь лежал практически по нехоженым бескрайним альпийским лугам и осложнялся множеством поваленных деревьев, видимо не так давно здесь были пожары.  Лугом, правда, это можно назвать только издалека. А при непосредственном контакте с этим лугом ты с головой утопаешь в густой растительности, причём далеко не мягкой, так как состоит она из каких-то сильно-колючих кустов, мегацветов, гипертравы, суперстеблей каких-то сверхрастений. Всё это смыкается не просто над головой, а где-то далеко над головой, пробираться через это крайне тяжело и очень не хватает какой-нибудь секиры или топорика. Девчонки то и дело теряли Пашу из виду, он пытался выйти на тропу и носился, если можно так выразиться, по этим склонам как угорелый. Потом смирился, что тропы нет, и пошёл прямо, куда глаза глядят. Весь луг в это время благоухал самыми невероятными запахами, коктейль ароматов добавлял удивительных ощущений в восприятии этого места. Вокруг  - первозданная красота, тишина, только звуки природы – пение птиц, шум ветра и ручьёв, скрип деревьев – наполняли пространство. Волшебство - да и только! 

Перед перевалом Восточный Капчальский маленькая группа оказалась в заложниках у трёхдневного дождя и маленького острова. Остров со всех сторон был окружён водой, которую налил дождь. Островом назывался маленький участок суши, который оказался слегка выпуклым и поэтому не затопленным дождём. Так случилось, что перед дождем группа именно на этом месте воздвигла свою палатку и не прогадала. На ближайшие три дня непрерывный дождь распорядился ситуацией по-своему.

Где-то здесь и заработала местная радиостанция. А точнее – радиоточка. Она вещала в те небольшие промежутки времени, когда группа переставала спать и есть. Это были три основных развлечения. Маша так и спрашивала: «Ну, какое у нас будет сейчас развлечение?». Паша не на долго задумывался, какое бы из трёх в наборе выбрать, и, например, говорил: «А давайте съедим шоколадку», или: «Предлагаю поспать» (особенно, когда лимит на шоколадки был превышен). Или: «Пусть радиоточка что-нибудь расскажет». Радиоточка – это Вита. За эти три дня они не только выспались за всю предыдущую жизнь и немного даже наперёд, но и наслушались интереснейших историй. Вита талантливый рассказчик, а самое главное – с чувством юмора у неё всё отлично. В особенности эти истории впечатляли Пашу. Помните, как в одном фильме Мелл Гибсон, кажется, после удара молнии, получил способность читать женские мысли. А в описываемых обстоятельствах эти мысли были озвучены Витой вслух. И у Паши, как и у героя Гибсона, всё это время сохранялось на лице удивление, смешанное с ещё чем-то неуловимым. Кроме этих историй Вита неожиданно вспомнила необычайно много замечательных стихов, читала их от самого сердца, очень выразительно и всех покорила своим артистизмом. А ещё были сны. Ей снились вещие сны, и она предсказывала нам будущее. Хотите верьте, хотите – нет.

Опять о еде

Возвращаюсь к этой теме, потому как нельзя не написать о нашем кулинарном изобретении. Может это и звучит слишком пафосно, но в походных условиях  это блюдо - просто шедевр. Я имею в виду наш походный салат. Мы готовим его из дикого зеленого лука, который растёт на Алтае в определенных местах вдоль ручьёв, из такого же дикого щавеля и из крошки  от домашних чёрных сухариков, которые берём с собой. Всё это мелко нарезаем, смешиваем с приправами, солим и заправляем подсолнечным маслом. Настоящий деликатес! Как-то маленькие девчонки, Вита с сестрой, доедая очередную походную порцию, резюмировали: «Не считая мороженного, здесь кормят лучше, чем дома».

Друг

Он очень не любит, когда его выделяют или «ставят на пьедестал».  Когда новый человек, попавший под его обаяние, волей-неволей «возвышает его куда-то», наш друг порой сознательно и даже нарочно старается слезть с «возвышения», что очень болезненно воспринимается влюбленным в него человеком. Я хоть и не новый человек, а старый, всё же выделю его особенно этой главой. Уже вижу, как он нахмурился. Но ничего не поделаешь, я «хозяйничаю» на этих страницах. Именно с Андрюхой у нас связаны определенные походные и непоходные традиции.

Уже выше упоминалось, что мы его, Андрюху, очень любим. За что – объяснить сложно. Как и сложно объяснить, за что мы любим горы. Любим, да и всё, что тут объяснять. И это при том, что у него много хронических «недостатков»: хроническое недосыпание (поэтому он всегда немного сонный), хронический насморк, хроническая прямолинейность. Он не будет с вами юлить или лицемерить, если что-то не так, прямо об этом скажет. Нам эти «недостатки» нисколько не мешают и даже нравятся. А свойственная ему от природы искренность, готовность помочь и доброта располагают каждого.

Так вот, как уже было сказано, с ним у нас связаны две традиции.

Так как живёт он далеко – в Москве, в походы с нами ходит редко – раз в пять лет, к горам имеет особое отношение – спокойное и даже прохладное, то нам приходится самим  приезжать к нему в гости на обратном пути с Алтая, заполнять собой всю его московскую квартиру, съедать всю его московскую (лучше жареную) картошку, посещать за день все московские музеи, а вечером рассказывать наперебой о том, что было в горах. Такие «наезды» на Андрюху – это первая традиция. Когда её приходится нарушать, например, если группа до неприличия большая и просто не поместится в его квартире, он сам приезжает к нам на вокзал, провожает, а мы в сокращенном варианте рассказываем о том, что было в горах.

Вторая традиция – это уже «наезд» на нас, когда Андрюха приезжает к нам в Белоруссию. Происходит это обычно зимой, после Нового Года. Мы готовим самые лучшие блюда, слушаем «наши походные» песни в его исполнении, разговариваем, вспоминаем и строим планы на будущее.

Когда нам повезёт, и Андрюха идёт с нами в горы, походная жизнь наполняется вкусом наших любимых песен. Кто бы другой ни пел те же песни, у нас к нему предвзятое отношение: лучше Андрюхи никто не поёт. Он знает бесчисленное количество самых лучших песен. Он не профессионал, ничего сверхъестественного в исполнении не совершает, но по этой, создаваемой им атмосфере мы всегда очень скучаем.

Он – Друг, надёжный, верный и честный, в самом лучшем, скажем так - классическом, понимании этого слова. Потому что – такой человек.

Кто на новенького?

Вообще так много внимания в своём повествовании я уделяю разным людям сознательно. Люди в горах – это основное действие, которое там разворачивается и доступно наблюдению и нашему взаимному обогащению.  Новые люди в группе бывают часто. Кто-то задерживается надолго, кто-то - на пару походов. Но сейчас речь пойдет не обо всех новых членах группы, а только о двоих.

«Новенькие» они для гор (а горы – для них). А мы с ними знакомы уже давно. Горы проявляют людей, преподносят им много неожиданных испытаний,  и все проявляются по-разному. Здесь я хочу написать о тех, кто эти испытания выдержал достойно. Я имею в виду Пашу Ф.  (нашего «немца») и Олю.

Честно говоря, не рискну здесь строить предположения о том, стали ли горы для них тем, чем они являются для нас. Скорее всего, нет. Для нас горы – это образ жизни. Но они совершенно не обязательно должны становиться образом жизни для каждого человека, впервые попавшего в экспедицию по горам.

Оля – человек с сильным характером, терпеливый и наблюдательный. Если ей что-то непонятно или сложно, она будет наблюдать, ждать, пробовать понять или сделать самостоятельно. Она не ноет, не жалуется и не сдаётся, в отличие, опять-таки, от многих мужчин.  В ней чувствуется волевой стержень, и это очень подкупает.

 Пашка в походе стал объектом всеобщего, в особенности женского, внимания, и  всем хотелось перетянуть его к себе в палатку. Но он оставался верен «Палатке №6», как они её (палатку) любя называли, за неугомонное веселье, юмор и сложившуюся в ней добрую атмосферу. По вечерам эта палатка долго не могла угомониться, оттуда доносились шутки и смех, и утро их, чаще всего, начиналось с того же. Мы в соседней, спокойной и серьёзной палатке не без доброй зависти подмечали: «О, началось, не успели проснуться, а Пашка опять «заводит» палатку».

Когда кому-то становилось тяжело, Пашка оказывался рядом, поддерживал, помогал, ободрял. При этом каждому из них, и Оле, и Паше Алтайский поход дался непросто, непривычные нагрузки и условия очень утомляли, но зато открыли для нас их лучшие стороны. Что они открыли для себя? Я не знаю.

КАРАтюрек

«Вспомнить всё!» - вот как можно было бы перевести это название, если иметь в виду то, что там происходит: вас ждёт кара за все ошибки прошлого, настоящего и будущего.

За время подъёма на перевал ты вспомнил всё хорошее и плохое, что было в жизни, мысленно попросил прощения у всех, простил своих обидчиков, потому что тебе кажется, что жизнь твоя покидает тебя, да и обиды эти не идут ни  в какое сравнение с… Каратюреком. Звук этого слова заставляет вздрогнуть ни одно бывалое сердце! Кто прошёл Каратюрек – тому море по колено. Этот перевал выведет всех на чистую воду, никого не оставит равнодушным, всё остальное – мелочи по сравнению с Каратюреком. Как-то на тренировке в фитнес-зале Оля поставила себе самый высокий степ, ей достались самые тяжелые гантели: «Оль, тебе не тяжело будет?»  Оля, непринужденно смеясь: «Нет, конечно, что вы?  Это же не Каратюрек…»  

Подъем и спуск с Каратюрека занимает весь день. Сначала всё время вверх, преимущественно по камням. Сейчас мы уже знаем, что это «сначала» состоит из трёх переходов по 50-60 минут и на самом верху ещё полчасика. И ты – герой. Но когда поднимаешься на него впервые, то силы выжить даёт глупая мысль: «Вот сейчас за этими камнями будет вершина». Ты на последнем вздохе подходишь к этой впереди маячащей гряде камней, а за ней где-то далеко впереди ещё одна: «Ну вот за этими камнями точно будет вершина», а потом ещё и ещё… Ты начинаешь понимать, что горы издеваются и обманывают тебя, включается автопилот, потому что ты уже выключился. И тут ты вдруг доходишь  до крайней точки изнеможения внутри себя и до вершины перевала Каратюрек одновременно.

Способность радоваться жизни несмело возвращается. Но ты рано радуешься! Впереди ещё спуск! Но ты об этом пока не думаешь и наслаждаешься видом с Каратюрека. Вся массивная красавица-стена Белухи – как на ладони, и разноцветные горы долины эдельвейсов (Ярлу), и синяя точка озера Духов как будто затерялась где-то в скалах, и кудрявый, сверху такой тоненький Ак-Кем, и ледник, похожий на хвост дракона. А вокруг – цепи горных вершин, точно такие, как на картинах Н. Рериха – синие и голубые. Как-то раз мы даже ночевали с детьми на вершине Каратюрека и рано утром будили их, чтобы встретить рассвет, потрясающее зрелище – наблюдать сверху, как встаёт огромное солнце, и небо вокруг играет самыми невероятными красками. Вот только сомневаюсь, что дети тогда это оценили, бедняги. В другой раз мы наблюдали грозу, где-то внизу, под нами всё черное, а у нас, на Каратюреке, хорошая погодка. А потом мы оказались выше радуги, которая  расположилась где-то внизу, по крайней мере, создалось такое впечатление. 

Но вот  ты 15-20 минут назад поднялся на этот выдающийся перевал и начинаешь спускаться. И только теперь ты начинаешь оценивать его по достоинству. Потому что спуск идет резко и, самое главное, - надолго вниз. Спуск настолько крут, что идти очень сложно: кто быстро-быстро семенит ножками по узкой тропке, кто бежит бегом, но тоже мелкими шажочками. Один широкий шаг – и ты кубарем покатишься вниз… Паша  всегда бежит быстрее всех и добегает до кедрача часа за полтора. Ноги стираются «по самые ушки», остаётся голова в надёжных ботинках (можно делать рекламу). Мы все растягиваемся по способностям. Испробовав разные способы спуска, могу для себя сделать вывод: быстрее спуститься, конечно, очень приятно (всё, ты сделал это!), но больно. Семенить быстро ножками, но не бежать, всё же, менее травматично для ног и, прежде всего, колен, но в два раза дольше.

 А внизу тебя ждет награда – кедровая спальня. Мы это место называем кедрач. Когда к вечеру ты спускаешься в этот санаторий, то по-настоящему начинаешь ценить вкус жизни, её простые маленькие радости: снимаешь горячие ботинки, опускаешь обожженные Каратюреком ножки и всё остальное тело в речку Текелюшку, одеваешь сухую, чистую, тёпленькую одежду, пьёшь вкусный-превкусный чай, ешь чудесную кашу, потом опять пьёшь чай. А напротив на камне за тобой следит полосатый бурундук, он ждёт, что ты ему оставишь кашку. Только сырые зёрнышки, например, риса, он есть сразу не будет – предпочитает рис варенный, только если уж совсем турист никудышний и за сутки нормальной еды не даст, тогда уж делать нечего, придётся бурундуку есть сырую кашу.

Ну и, наконец, ты погружаешься в сладкий глубокий сон на могучих кедровых корнях. Погружению мешают  постоянно дёргающиеся во сне ноги, потому что они привыкли быстро-быстро семенить, и память мышц и нервных окончаний никак не может угомониться. А утром – вниз, по Текелюшке. Но это уже другая история.

Особое удовольствие

Идти вниз по Текелюшке – одно удовольствие. Идти вниз по Текелюшке под дождем – это второе удовольствие. Идти вниз по Текелюшке под дождем с вывихнутой рукой (это я про Олю) или ногой (это я про Виту) – это третье удовольствие. Идти вниз по Текелюшке под дождем после вчерашнего спуска с Каратюрека, когда у тебя всё ещё дрожат коленки – это четвёртое удовольствие. Как видите, как ни крути, в любом случае получите удовольствие. Удовольствие получается от щекотливого чувства под ложечкой, у некоторых под лопаткой или ещё где-нибудь от того, что земля буквально норовит уйти из-под ног. Потому что поначалу она и не земля вовсе, а сыпучие скользкие камни вдоль узкой и, местами, едва уловимой тропы, идущей по скальному, преимущественно мокрому, склону круто вниз. Зато, какое это красивое место! Несмотря на опасность спуска, каждый, у кого в руках фотоаппарат, то и дело останавливается, потому что хочется запечатлеть всё! У кого нет фотоаппарата, тот  просто  останавливается, охает и ахает. Вот это и есть настоящее удовольствие от Текелюшки! Она срывается вниз длинным каскадом водопадов вдоль скалистых узких берегов, кое-где образует небольшие «джакузи», как мы их называем, такие каменные ванночки с изумрудной водой. Скалы, обрамляющие речку, очень живописные, вертикально узкие, вытянутые, как будто кем-то сложенные в необыкновенный рисунок или узор. Вдоль её берегов, впрочем, как повсюду на Алтае, много смородины и жимолости, которую лично я постоянно поедаю. Текелюшка впадает в Кучерлу, вдоль который мы дальше держим путь. Путь держать можно в разные стороны, так, если пойти налево, то попадёшь на Кучерлинское озеро, а если пойти направо, то попадёшь в Тюнгур.

Арбуз. Сковорода. Седло… Белуха

Ну а в данном повествовании мы пойдём на Белуху.

Горы – это философия. По крайней мере, для многих, кто там побывал. Поэтому позвольте ещё немного пофилософствовать. Может, это будет интересно для тех, кто туда собирается.

Белуха – вершина уникальная, сложная, умная, таинственная, живая, сказочно красивая и покорить её невозможно. Чаще всего туристы говорят: «Пустила или не пустила». Наверное, здесь важно ещё, с чем ты к ней идёшь, что внутри себя несёшь: в своих мыслях, в душе, и, поверьте, это не просто красивые слова. Опять вспомнилась фраза из кино. В одном из лучших фильмов последнего времени, я имею в виду «Остров», главный герой признается: «Мира в душе нет…», и это не даёт ему покоя, мучает и обесценивает все внешние  усилия. «Момент истины» наступает позже.

 Мира в душе нет – и как бы ты ни старался, всё идет не так, срабатывает не так, ты стараешься сделать как можно лучше что-то, а получается почему-то наоборот, ты нервничаешь, переживаешь и не поймёшь «почему всё не так».   Так и здесь, в горах. Для каждого понятие «мир в душе» (если оно вообще существует у кого-то) особое. Я в него вкладываю такое состояние души, когда в тебе гармонично сочетаются внутренняя спокойная уверенность  в то, что всё совершается правильно, это  понимание и принятие происходящего, когда нет внутреннего беспокойства и неуютного чувства: «что-то не так», т.е. ты чувствуешь «момент истины». И что-то ещё, много чего ещё, это мироощущение невозможно установить в себе мысленным усилием, оно как будто вырастает в тебе в течение долгого времени. Вообще в горах спокойствие, мир в душе и воля к победе (да, да, как в той песенке Высоцкого) – необходимые вещи, иначе, без них, человек надорвётся физически или психологически. И ничего не поймет. И Белуха словно чувствует, есть ли у тебя мир в душе, твой, особый, которого ты способен достичь, и тогда только – пускает.

Но вот мы выходим с Томских стоянок. Выходить лучше пораньше, однако у нас так вообще редко получается. В прошлый раз это было, кажется, около девяти утра. «Лихо» преодолев «Арбуз» мы оказываемся под самым перевалом Делоне. «Арбузом» называют «хвост» небольшого ледника, похожего по своей округлой форме и почти параллельным трещинкам на эту ягоду. Я даже не знаю, имеет ли он географическое название. Возможно, его стоило бы назвать ледник Делоне, потому что непосредственно под этой вершиной он начинается, как будто «вытекает» из ледовой стены перевала Делоне, прерываясь «бергом». Собственно, с этого «берга» и начинается работа. Перевал Делоне представляет собой триста пятьдесят метров очень крутого подъёма. В лучшие времена он покрыт слоем снежного наста, тогда идти гораздо легче, как-то раз мы даже обошлись без веревок. А в худшие времена – это каток, т.е. перевал имеет ледовое покрытие. И, порой создаётся впечатление, что даже «кошки» тебя не спасают. Паша начинает провешивать верёвки. Для этого он при помощи двух ледорубов, как белка-каменушка, которую мы как-то видели карабкающейся на своих коготках вверх на одном из ак-кемских ледопадов, преодолевает 50 метров стены, вкручивает ледобур, цепляет веревку.  И так всю стену. На верёвке может находиться только один человек. Поэтому на станциях перестёжки с верёвки на верёвку собирается очередь, которая терпеливо (или не очень) ждёт, пока впереди карабкающийся наконец  докарабкается и даст возможность идти следующему. Подъём на эти триста пятьдесят метров порой занимает более  четырёх часов. Однажды, когда ребята поднимались впервые своей уже упоминавшейся мною четверкой, у девчонок отказали жумары.  Сначала у Маши, на первой же верёвке. Она и так имела не очень чёткое представление, как работает это устройство, поэтому сначала решила, что что-то не так делает. Потом поняла, что дело всё-таки в жумаре и обледеневшей верёвке. Но ничего не оставалось, как идти дальше, и эти триста метров она поднялась просто на руках по верёвке. Тоже проделали и Аня с Витой. На верху перевала их рабочие перчатки были практически стёрты.  Спуск с перевала на другую сторону не такой продолжительный, и группа вскоре оказывается на леднике Менсу. Верхняя его часть имеет плоскую большую поверхность, за что и получила название «сковорода».  Весь Менсу разорван огромными и очень живописными трещинами и, пока обходишь их, часто вспоминается скороговорка «лавировали, лавировали и все-таки вылавировали». Лучше всего идти по протоптанной кем-то тропе. Но так везёт не всегда,  потому что, если выпал снег, то не видно ни тропы, ни трещин, и Паша прокладывает путь по снегу гораздо выше колена. Таким образом, после многочасового перевала Делоне предстоит  поход через красивейший ледник Менсу, а там не менее впечатляющий подъём на Берельское седло. Этот день забирает очень много сил, больше всех, пожалуй, должен забрать у Паши, потому что первым идти по глубокому снегу тяжелее всего. Но, как настоящий командир, он подаёт личный пример - «в седле» не падает, а расчищает место для палатки, устанавливает её, практически самостоятельно, потому что все мы в лёгкой коме. Готовим скорый  ужин и спать, все надеются, что на завтра будет хорошая погода, которая предоставит возможность для  главного -  подъёма  на Белуху.

В прошлый раз погода была хорошая. А вот до этого наша маленькая группа-четвёрка и пара ребят из Киева, случайно встретившаяся нам еще на Ак-Кемском леднике и преподавшая ценные уроки работы  на Делоне, оказались в белом плену у Берельского седла. Видимость была совершенно нулевая, плотная и густая облачность укутала нас в прочный кокон и создавалось интересное чувство пребывания неизвестно где, на краю света, а днём эта белая пелена под лучами солнца становилась кремовой, золотистой, но пробиться к нам этим лучам так и не дала. Иногда в каком-либо месте пелена ненадолго прорывалась и снова почти тут же плотно затягивалась. В такие моменты становились видны кусочки ближайших скал или очертания горизонта и тогда мы вспоминали, что вокруг горы. Однажды мы наблюдали как небольшая стая птиц, вероятно направлявшаяся в сторону Казахстана, потеряла на время ориентир в этом белом безмолвии и врезалась в укутанную молоком снежную скалу так, что на поверхности остались только хвосты. Птицы выругались и, освободившись от снега и быстро-быстро замахав крыльями, совершили несколько попыток взлететь. Через какое-то время им это удалось и птички всё же преодолели этот опасный участок.

В тот раз мы так и спустились, лишь помечтав о вершине, которая казалась такой близкой.

Но это только казалось. В следующий раз мы добрались только до вершины пика Берельского, с которого нам открывался впечатляющий вид на окружающий Катунский Хребет и на Белуху. Она казалась ещё ближе, но именно в этот момент мы оценили, как она далека. Она возвышалась над нами грандиозным амфитеатром, а мы топтались на небольшом пятачке пика Берельского вместе с тройкой ребят из Питера, примкнувших к нам на Томских стоянках, любовались ею и прощались до следующего года.

И вот мы снова выходим с Берельского седла. Небо пока чистое, но где-то на горизонте образовалась сероватая полоса облачности. Сероватый цвет настораживал, и мы поторапливались, насколько это возможно. Нас было семеро: Паша, Пашка-«немец», Маша, Аня и трое киевлян. Киевляне поторапливались неохотно, вышли немного позже и отстали. Мы преодолевали снежные и ледовые покровы, которые создавали очень красивую «геометрию», а серая туча нас уже догоняла. Когда мы подошли, а правильнее было бы сказать подползли, так как очень устали за эти несколько часов, к Белухинскому перевалу, облачность плотно сгустилась и окружающие великолепные пейзажи исчезли в ней. Но, слава Богу, непогода только густым облаком и ограничилась, в ураган и осадки не превратилась, и мы могли продолжать свой путь. Паша то и дело уходил вперёд и поджидал нас, ребята из Киева сильно отстали. «Хорошо, что Белухинский перевал был скрыт от нас и не шокировал раньше времени», - подумали мы позже, на спуске, когда развиднелось, и мы увидели его впечатляющий склон. А пока мы видели только на несколько метров вперёд, и спокойно поднимались вверх, ожидая, что вот-вот перевал закончится. Подъем был достаточно продолжительным и крутым, но мы обошлись без веревки, т.к. было очень много снега, который нас и удерживал на склоне. Во время подъёма следы, которые мы оставляли от рук и ног (именно так мы и поднимались, на четырёх опорах) напоминали мне ласточкины гнёзда  на склоне песчаного берега. Дышать на этом участке было уже не очень легко, именно поэтому, видимо, подъем давался таким трудом. И только Аня удивила всех своей резвостью: она буквально взбежала на перевал и, невидимая в облачности, откуда-то издалека, сверху нас подбадривала.  На верху перевала мы немного отдохнули, киевляне к тому времени только подходили под перевал и поднимались по нашим следам. Паша пошёл дальше, мы следом: «ещё немного, ещё чуть-чуть, последний бой, он трудный самый…». К сожалению, облачность скрывала окружающий вид и кроме вперёд уходящих следов мы ничего не видели. Силы были на исходе, а почти на самом верху Паша нас подождал, девчонок пропустил вперёд.

Мы знали, что на вершине должна быть памятная табличка, колокол и ледоруб, но в том месте, которое мы поначалу приняли за вершину, этих реликвий мы не увидели. Тут мы заметили, что  нечёткие следы идут дальше и, пройдя ещё немного, как будто даже чуть спустившись, вышли к вершине Горы.  Густая пелена облачности скрыла от нас окружающий мир, мы видели только Вершину и друг друга. Обнялись, сфотографировались, посидели. Я помню, что очень хотелось уловить и запомнить те ощущения, чувства, мысли, которые кружились внутри, но описать их достаточно сложно. Усталость, стремление к цели и достижение её, исполнение мечты – всё смешивалось в сложную гамму ощущений. Каждый, наверное, подумал о чём-то своём, поблагодарил Гору, и мы начали спуск. Чуть ниже встретились с киевлянами, они имели пограничное состояние сознания от усталости, но медленно продвигались вперёд. У меня даже зародилось сомнение, дойдут ли они. Но они дошли. Перед спуском с Белухинского перевала Паша остался их ждать, провесил верёвки, по которым они позже спустились. Аня, Маша и Пашка-«немец» пошли вперёд, обошлись без верёвки, спустились по своим же следам. Облака к тому времени совсем разошлись, и Белуха позволила нам насладиться незабываемыми пейзажами окружающих гор и ближайших склонов хотя бы на спуске. К концу спуска Паша нас почти догнал. А к двум часам дня мы были в лагере на Берельском седле, уставшие и счастливые.

Как на войне

Высоцкого любят не только те, кто ходит в горы. А за что? За точное слово, ёмкое, резкое и красивое, которое достигает самых тайных и глубоких уголков сердца.

А вы замечали, о чём он пишет в основном? Это три темы: война, любовь и горы.

Эти три вещи переворачивают душу, потрясают до самой глубины, мучают, напрягают, меняют человека, побуждают к Жизни. Возьмите поэзию, где описывают прекрасный пейзаж – красиво, понравилось. А описывают бой – волнует, потрясает. Большую любовь – волнует, возвышает. Вот в чём разница! Можно жить, а можно Жить; можно красиво жить, а можно Жить; можно существовать, жить со всеми удобствами, и это хорошо, но можно Жить… Война, любовь и горы учат человека именно Жить, с большой буквы. Там «климат иной». Этот «климат» обнажает человека, проявляет его таким, каков он есть, делает сильнее, лучше, выше.

Одна умная женщина, никогда не бывавшая в горах, прочитав всё выше сказанное, точно подметила: «Как на войне». Почему же мы идём туда, что ж туда может тянуть, ведь там так трудно?

Человек, который вернулся с тренировки, игры, или учений  продолжает жить, как жил, он напрягся, но это напряжение никак его не изменило. А человек, который пришёл с войны, с настоящей войны, не с учений,  не может жить, как раньше, он не находит себе места, не может быть спокоен, не может «жить как все». Он или возвращается туда, где идут боевые действия, или находит рисковую работу на «гражданке», приближенную к военным условиям, или спивается. Потому что не может иначе. Большинство людей, окружающих его, не испытавшие боя, никогда его не поймут, будут говорить: «контуженный», «война покалечила его психику». А разве покалечила? Он просто видит больше, глубже, острее, чем все, война изменила его восприятие и мироощущение. Но, на мой взгляд, не покалечила, а, как ни странно звучит, обогатила, привычные чувства сделала острее и чувствительнее в тысячу раз, всё иное стало на вкус, на запах, на чувства. И ему теперь очень сложно, порой невозможно, находится в привычных рамках, «жить как все». Так же и в любви. Если ты испытал глубокое, потрясающее чувство Любви, то ты не согласен на меньшее, ты уже не успокоишься и не будешь довольствоваться подменой, подмена будет мучить твою душу, ты будешь искать, «хотеть чего-то» - тоска души по Настоящему.

Так же действуют и горы. В горах ты узнаёшь и видишь себя и окружающих людей по-новому. «Внизу не встретишь, как ни тянись, за всю свою счастливую жизнь, десятой доли таких красот и чудес». Эта величественная красота и чудеса заключены не только в потрясающих пейзажах, но, прежде всего, в тех маленьких открытиях, которые ты совершаешь в себе, окружающих, пусть они не всегда лёгкие и приятные, но это и есть настоящие чудеса.

Эти вещи, мне кажется, чувствуют не все. Как и в Храм может войти любой человек, но один почувствует глубочайшее волнение и ощущение Невидимого Присутствия, а другой, просто, «как все», зайдет обычно, поставит свечку, ничего не почувствует и не поймет. И оба они выйдут из одного и того же Храма, но с таким разным наполнением: один – с переполненной Душой, другой – без всяких изменений.

Кто-то обязательно скажет: «Ну и что? Всего этого можно достичь и здесь, у себя дома, на работе, в жизни всегда есть место подвигу». Можно. Достигни.

Ещё никто не достиг. За исключением тех, кто претерпел от жизни настоящие лишения, потери и боль (в этом их смысл и назначение). Герои рождаются там, где трудно, там, где плохо или в экстремальной ситуации. В обыденности они не рождаются.

Но не всем это нужно, для кого-то это - бред, утопия. Тот и не пойдёт на фронт, а поедет в тыл, тот не пойдёт в горы, а поедет за комфортным отдыхом, и, наверняка, тот не знает настоящей Любви, от которой вырастают крылья. У того есть хорошая работа, привычный муж или жена, море и он вполне доволен жизнью.   И, разве что, дети, волнение за них и любовь к ним могут ещё встревожить этот покой.

За десятилетия привычной, размеренной жизни с удобствами  человек даже не заметит, как это его затянуло, усыпило, расслабило, как он нашел для себя миллион оправданий и объяснений, как в мифе про героя, которого на много лет усыпили песни и сказки прекрасных нимф и сирен. Теряется нюх, вкус и острота восприятия. Но человек этого не замечает, он – доволен и сыт.

Смысл в этом сокровенный:

Прекрасные сирены –

Прообраз благ мирских,

Погибель душ людских.

Мои слова здесь не попытка презрения к кому-то  или аргумент в пользу гор и войны.

Это просто  Признание.

В суету городов и в потоки машин

Возвращаемся мы – просто некуда деться! –

И спускаемся вниз с покоренных вершин,

Оставляя в горах своё сердце.

             Так оставьте ненужные споры –

             Я себе уже всё доказал:

             Лучше гор могут быть только горы,

             На которых ещё не бывал…

                                                        текст: Оксана Пятакова, 

ksyushamg@mail.ru,   2010год

                                                                      Фото: автора

...Прочитав эту вещицу я не могу успокоиться и сейчас.

Мне нечего добавить к этим словам. Я, вкусивший радость общения с горами, могу только удивляться и восхищаться этой хрупкой молодой женщиной, её огромной силе и свету души, полету её мыслей.

Я надеюсь, что прочитавшие этот рассказ, посмотревшие фотографии с её последнего восхождения на Белуху, уже в полной мере захотят все описанное и показанное автором вкусить и испытать на себе. Но к этому священнодейству надо готовиться и телом и душой.

Пожелаем же Оксане и её друзьям покорения новых вершин и той неописуемой радости, что дают только горы.

Из нашей переписки:

       "...Ян. Вообще-то мы ходим без карты, потому, что маршрут этот знаем наизусть. Карта нужна там, где места не хоженные, а здесь все знают, куда идти. Маршрут, в принципе, расписан в моём рассказе: по леднику до Томских стоянок, от стоянок через перевал Делоне, далее по леднику Менсу до Берельского седла. А с Берельского седла есть два маршрута на Восточную Вершину Белухи: 3А и 3Б (по категории сложности). 3А - через перевал Белухинский (как в прошлом году поднимались мы), а 3Б - через пик Берельского (на который мы поднимались два года назад), это более сложный маршрут.

Видимо, этот отрезок пути можно поискать где-нибудь на сайтах, кто-нибудь да выложил отмеченный маршрут. А так он всем известен, это классика.,

 Дойти до ледника лучше и проще вдоль Ак-Кема, не переходя через него, здесь идет основная тропа, подходящая для любого туриста и даже нетуриста.

Кстати, у нас в этом году часть группы идет только до ледника, там останавливается на стоянке возле часовни, а другая часть группы в течение 4-5 дней попробует подняться на Вершину.

Оставшиеся в это время будут внизу нас поджидать и гулять по окрестностям в небольшие радиалки: к озеру Духов, в долину семи озер, в долину эдельвейсов, это все рядом с ледником (и тоже указаны на карте).

 У нас в группе бывают люди от 5 лет по 69, поэтому до ледника может дойти практически каждый человек. Это мое предложение, если вдруг кто-нибудь пожелает присоединиться.  Ориентировочно мы выходим на тропу  14 июля."

                                                                                                     Ян Боме