Четыре десятка лет назад я переехал в Тюмень. Имея под собой
четыре колеса, я, естественно, объездил все ближние и дальние места юга
области. Влюбился в эти заболоченные, озерные места, понравились и люди.
Наверное, моя любовь к этому краю подпитывалась моей
страстью к охоте. Любил я побродить с ружьишком, пострелять. Это нездоровое
увлечение передалось мне от отца, который всегда с нетерпением ждал охотничьего
сезона. Выезжал он на утреннюю или вечернюю зори на велосипеде, возвращался
через несколько часов счастливый и увешанный пернатой дичью.
Отец знал толк в охотничьих ружьях и отдавал предпочтение
изделиям довоенной Германии – SAUER und SONN. Эти горизонтальные
двустволки имели стволы знаменитой крупповской стали и маркировались тремя
сплетенными кольцами. Такая ружейная сталь была очень прочной и эластичной.
Стволы эти не давали расстрела, то есть не раздувались от множественных и
сильных выстрелов. Я уже не говорю о немецком качестве тех изделий, их
эргономике, прикладистости.
Позднее отец подарил мне свой трехколечный «Зауэр». С ним я
ежегодно пропадал по всей осени на армизонских озерах. Специально брал осенью
отпуск. Для утиной охоты лучших угодий не сыскать.
Туда за несколько дней до открытия сезона съезжались охотники
со всех концов юга нашей области. Особенно мне запомнились голышмановские
ребята – и без того шумные и напористые, они, приняв горячительного, начинали
стрельбу ещё накануне, чем сильно досаждали местным егерям.
Там, на одной из охотничьих зорей, я познакомился со
скромным человеком средних лет. Увидя мой сверкающий аппарат для стрельбы
дробью, он разговорился, показал мне свой, точно такой же «Зауэр», о котором
очень тепло отзывался. Мы нашли общий язык, подружились, несмотря на то, что я
был вдвое моложе его.
Следующей осенью, не договариваясь, мы встретились вновь.
Встретились уже как старые друзья. При нем было все то же ухоженное ружьё. А я
на этот раз взял с собой еще и своего пятилетнего сына.
На утренних и вечерних зорях мы были вместе. Наши «Запорожцы»
– его «горбатый», а мой «ушатый» – стояли рядом на пригорке, вдали от лагеря
шумных голышмановских охотников.
Я много и азартно стрелял, даже не видя, куда падают мои
трофеи, а он, пожалуй, больше любовался зорями, полетом птиц.
Прошла неделя или чуть больше, и мы уже завели свои машины,
чтобы разъехаться по домам. Вдруг мой приятель, как-то хитро прищурившись,
сказал: «Молодой человек, если соизволите проехать ко мне, это не так далеко,
то я вам покажу нечто удивительное».
И я покатил вслед за его резвой машинкой. Километров через
полсотни, мы въехали в большое село и были радушно приняты в его уютном
крестовом рубленом доме.
Мы хорошо отобедали, а затем он пригласил меня в свою
маленькую комнатку, открыл шкаф и достал оттуда ружейный чехол из красной
настоящей кожи. Внутри было что-то тяжелое.
Поглядывая на меня, он разворачивал промасленную чистую
тряпицу, из которой показалась ореховая ложа и вороненые блестящие стволы. Я
понял – «Зауэр». Но что это было за ружьё!
Я взял в руки приклад. Вся металлическая часть его была
гравирована (не чеканена!) по стали диковинными картинками из охотничьей жизни,
всевозможными орнаментами и завитками. Здесь были и токующие глухари, и
крадущиеся собаки, и коршун, охотящийся за уткой, и разбегающиеся перепела. Самое
необычное – это длинные стволы из крупповской стали, увенчанные не тремя, а
четырьмя (!) переплетенными кольцами. Такой красоты я еще нигде не видел.
До позднего вечера я разглядывал эту диковину и слушал
историю её приобретения.
Друг мой, будучи летом в столице, зашел в один из охотничьих
магазинов и увидел интеллигентного араба, рассматривающего столь диковинное
ружье. Эта необыкновенной красоты вещица была штучно изготовлена. Ведь такая
глубокая гравировка – дело рук искусного художника, и предназначалась она для
стендовой, а не промысловой стрельбы и стоила баснословных денег.
Высокопоставленный араб долго любовался, но так и не купил
это единственное ружье.
Друг мой не спал всю ночь. Стояли перед глазами диковинные
картинки на ружейном металле. Утром, зайдя в этот охотничий магазин и увидя
свою новую любовь, он, не раздумывая, послал телеграмму в далекую Сибирь своим
близким, чтобы выслали телеграфом все сбережения, которые он, сельский учитель,
бережно собирал на новый «Москвич».
Денег на обратную дорогу едва хватило, но зато в его большом
чемодане лежала вожделенная вещь…
Вернувшись домой, я рассказал об увиденном ружье своему отцу.
Он, уже больной и почти парализованный, попросил свозить его к этому человеку,
чтобы посмотреть на диковинную вещицу.
Четыреста километров путь не ближний. Мы выехали в четыре
утра. Дорога была уже скользкой. Со всеми предосторожностями (тогда не было
шипованной резины), к обеду мы уже были приняты, как желанные гости.
Будучи почти ровесниками, к тому же учителями, мой отец и
мой новый товарищ быстро нашли общий язык. Отец любовался дорогой мужской
игрушкой, а мне было разрешено сделать несколько снимков.
На следующую осень я вновь уехал на наши озера, но не
встретил там своего старшего друга. Сказали, что его уже не стало. Я
постеснялся беспокоить его родных.
В одну из охотничьих зорей, еще по темноте, мы с сыном
выплыли в камыши. На дно лодки-раскладушки я постелил соломы, и сынуля мой
сладко заснул под тихий плеск озерных волн и шелест камыша. Стало сереть небо, и
я начал стрелять практически по звуку уток, со свистом проносящихся над головой.
Уже рассвело и начало показываться из-за мокрого от росы
горизонта красное солнышко. Сын мой потянулся, открыл глазки и спросил: «Папа,
а ты ещё не стрелял?».
А у папы под ногами куча стреляных гильз двенадцатого
калибра, в башке звон от выстрелов и болит правое плечо. Крепок на сон мой
отпрыск!
В то утро я подстрелил молодого селезня, который еще
трепыхался на воде. Мы подплыли. Сын взял его на руки, начал гладить, потом посмотрел
мне в глаза и сказал: «Папа, обещай мне, что ты больше так никогда не
сделаешь».
Что-то дрогнуло в моем сердце…
На следующую осень я, взяв, как всегда отпуск, поехал на
озеро Черное, уже без сына.
Не стрелялось. Что-то сломалось в моем мировосприятии.
Еще через год я снова уехал на армизонские озера, но
охотничий азарт не вернулся. Я уже негативно воспринимал человека с ружьем. В
тот же сезон я, неловко повернувшись в лодке, утопил свой любимый «Зауэр».
И как будто тяжесть спала с моей души.
Ушли из жизни мои любимые друзья – охотники. Ушло и мое
столь нездоровое в своем атавизме увлечение. Только осталась в памяти красота,
сотворенная художником на прекрасном ружье – орудии убийства наших
меньших братьев…
Текст:
Ян Боме
Фото: автора
|
.jpg)
